Увлекающаяся натура

[Vorontsov Andrey]

Джером К.Джером. Увлекающаяся натура



....На следующий год Беглли [...] страстно увлекся

фотографией. Тогда все его друзья стали умолять его вернуться к теннису,

вовлекали его в разговор о подаче, об отбитых и срезанных мячах, о случаях

из жизни Реншо, но он не желал и слышать о теннисе.

Где бы он ни был и что бы он ни увидел, он все фотографировал. Он делал

снимки со своих друзей и этим превращал их в своих врагов. Он снимал

маленьких детей и вселял отчаяние в сердца любящих матерей. Он снимал

молодых женщин, и на их семейное счастье ложилась тень. Один юноша как-то

влюбился в девушку, которая, по мнению его друзей, была ему не пара. Но

чем больше они чернили ее, тем больше он к вей привязывался. Тогда его

отцу пришла в голову счастливая мысль, и он уговорил Беглли

сфотографировать ее в семи различных позах.

Когда влюбленный увидел первую фотографию, он сказал:

- Что за уродство! Чья это работа?

Когда Беглли показал ему вторую, он сказал:

- Слушайте, дорогой мой, да тут нет ни капли сходства. У вас она вышла

безобразной старухой.

При виде третьей он сказал:

- Помилуйте, что вы сделали с ее ногами? Не может быть, чтобы они были

такого размера. Это противоестественно.

Увидав четвертую, он воскликнул:

- Пресвятое небо! Во что вы превратили ее фигуру? Как это могло

получиться?

При взгляде на пятую он зашатался.

- Великий боже, - воскликнул он, содрогаясь от ужаса. - Это не человек,

а призрак! У людей такого выражения лица не бывает!

Беглли уже начал не на шутку обижаться, но его взял под защиту

находившийся тут же отец молодого человека.

- Беглли тут ни при чем, - стал вкрадчиво уверять пожилой джентльмен. -

Он не виноват. Что такое фотограф? Простое орудие в руках науки. Его дело

- установить аппарат, а тот уже сам изображает все, что перед ним

оказалось... Не надо, - продолжал пожилой джентльмен, удерживая Беглли,

который собирался продолжать демонстрацию своих произведений, - не стоит,

не показывайте ему двух остальных...

Мне жаль бедную девушку! Она, по-видимому, искренно любила этого юношу,

и наружность у нее была нисколько не хуже, чем у других. Но какой-то злой

дух, казалось, вселился в аппарат Беглли. С непогрешимым инстинктом

литературного критика он схватывал недостатки и преувеличивал их до такой

степени, что они затмевали все достоинства. Человек с прыщом превращался в

прыщ с человеком на заднем плане. Люди с резкими чертами лица становились

придатками к своим собственным носам. Никто не подозревал того, что один

из наших соседей уже четырнадцать лет носит парик. Аппарат Беглли сразу же

раскрыл обман, притом с такой очевидностью, что все друзья этого человека

долго удивлялись, как это могло ускользнуть от их внимания.

Аппарату, очевидно, нравилось показывать человечество с самой плохой

стороны. Невинные младенцы у него неизменно получались с хитровато-глупым

выражением лица. Молодым девушкам приходилось выбирать, что им больше по

вкусу: лицо бессмысленно идиотское или злое, как у начинающей ведьмы.

Кротких старушек аппарат делал наглыми и циничными. Нашего священника,

прекраснейшего пожилого джентльмена, Беглли изобразил каким-то дикарем с

нависшими бровями и с явно недоразвитым интеллектом. Виднейшего адвоката

города он запечатлел с таким лицемерным выражением лица, что не многие из

видевших его портрет решались потом доверять ему свои дела.

Мне, пожалуй, не следовало бы говорить о себе, так как я могу быть

пристрастным. Скажу одно: если я хоть чуточку похож на свою фотографию,

сделанную Беглли, то все, что критики когда-либо и где-либо говорили по

моему адресу, справедливо и даже больше чем справедливо. Однако я готов

утверждать - хоть я и не претендую на красоту Аполлона, - что левая нога у

меня отнюдь не длиннее правой и вовсе не изгибается дугой. Это я берусь

доказать. Беглли уверял, что с негативом что-то произошло во время

проявления, но на фотографии этого пояснения нет, и потому я продолжаю

считать себя незаслуженно оскорбленным.

Аппарат в руках Беглли не подчинялся никаким законам перспективы - ни

божеским, ни человеческим. Я видел фотографию его дядюшки, снятого рядом с

ветряной мельницей, и пусть любое беспристрастное лицо решит, кто из них

больше - дядя или мельница.

Однажды он вызвал целый скандал в нашем приходе, демонстрируя карточку

всем известной и уважаемой незамужней особы, держащей на коленях молодого

человека. Черты лица этого джентльмена были расплывчаты и костюм казался

до смешного детским, - между тем, если бы он встал, рост его был бы не

меньше шести футов и четырех дюймов. Одной рукой он обнимал ее за шею, а

она держала его за другую руку и фальшиво улыбалась.

Имея некоторое представление о фотографической машине Беглли, я охотно

поверил объяснению этой дамы, утверждавшей, что мужчина на ее коленях -

это ее одиннадцатилетний племянник, но люди недоброжелательные смеялись

над ее попытками оправдаться, а то, что получилось на снимке, говорило

против нее.

Все это происходило на заре всеобщего увлечения фотографией, когда

малоопытным людям даже нравилось по дешевке запечатлеть свои черты. И вот

почти все, жившие на три мили в окружности, раньше или позже сидели,

стояли, облокачивались или лежали перед Беглли. В результате ни в одном

приходе люди не отличались таким смирением, как в нашем. Взглянув на свою

фотографию, снятую Беглли, никто уж не мог грешить тщеславием. Каждому

портрет открывал глаза на его недостатки.

Спустя некоторое время какой-то злонамеренный человек изобрел кодак, и

Беглли стал появляться всюду притороченным к предмету, напоминающему

миссионерский ящик сверхкрупного калибра. На ящике была надпись, смысл

которой сводился к тому, что стоит Беглли нажать на спуск, как человек,

очутившийся перед объективом, будет сфотографирован в совершенно

непристойном виде.

Для всех знакомых Беглли жизнь стала сплошным испытанием, все

ежеминутно боялись, что он застигнет их в нежелательном виде. Он

увековечил с помощью моментальной фотографии своего отца, когда тот

отчитывал садовника, и младшую сестру в тот момент, когда она прощалась с

дружком у садовой калитки. Для него не было ничего святого. Он щелкнул

спуском кодака, стоя позади процессии во время похорон своей тетки, и

запечатлел, как один из ближайших родственников покойной, закрываясь

шляпой, шептал на ухо брату веселый анекдот.

Общественное негодование уже достигло предела, как вдруг в нашей

местности появилось новое лицо - молодой человек по имени Хэй,

подыскивавший спутников для летней экскурсии в Турцию. Все с восторгом

подхватили эту идею и рекомендовали ему взять с собой Беглли. Мы возлагали

большую надежду на эту поездку, мечтали, что Беглли нажмет на спуск своего

кодака около гарема или за спиной какой-нибудь султанши и найдется

башибузук или янычар, который навсегда освободит нас от него.

Наши надежды, однако, оправдались только частично. Я говорю "частично",

потому что Беглли вернулся целым и невредимым, но полностью излеченным от

своей фотографической мании. Он рассказывал, что не встретил за границей

ни одного говорящего по-английски существа, будь то мужчина, женщина или

ребенок, которое не таскало бы с собой аппарат, и вскоре один вид черного

сукна или звук щелканья кодака стал доводить его до бешенства.

Он рассказывал, что на вершине горы Татра в Карпатах английские и

американские фотолюбители, желающие снять "величественную панораму",

выстраиваются с аппаратом под мышкой, под надзором венгерской полиции, в

длиннейшую очередь по двое в ряд и каждому приходится ждать своей очереди

чуть не три с половиной часа.

Он также рассказывал, что константинопольские нищие носят на шее щиты с

обозначением цен, установленных ими для фотолюбителей. Он привез с собой

образец такого прейскуранта:



Один снимок, спереди или сзади ...... 2 франка

" .... " ... с выражением на лице ... 3 "

" .... " ... в оригинальной позе .... 4 "

" .... " ... во время молитвы ....... 5 франков

" .... " ... во время драки ......... 10 "



По его словам, когда нищий был особенно безобразен или отличался

физическим увечьем, он требовал по двадцать франков за сеанс, и ему охотно

платили эту сумму.